Блог Ефимовой
Культура Литература Громкие имена История Общество

МИХАИЛ АФАНАСЬЕВИЧ БУЛГАКОВ. ЧЕГО ВЫ НЕ ЗНАЛИ

О том, что Михаил Афанасьевич был по образованию врачом, многие узнали лишь из  фильма «Морфий». Но кинолента повествует об одной из самых темных страниц его медицинской биографии. На самом же деле писатель и драматург спас не одну сотню человеческих жизней.
    Надежда Земская, сестра Булгакова, его  «альтер эго», человек, которому он бесконечно доверял, так писала о том, как брат пришел в медицину:
    «У матери в семье было шесть братьев и три девочки. И из шести братьев трое стали врачами.
     В семье отца один был врачом. После смерти нашего отца, потом, не сразу мать вышла второй раз замуж, и наш отчим был тоже врачом.
    Поэтому я опровергаю здесь мнение, что Михаил Афанасьевич случайно выбрал эту профессию. Совсем не случайно. Это было как-то в воздухе нашей семьи — и Михаил выбрал свою профессию, свою медицину обдуманно и сознательно. И он любил свою медицину».
    Быть может, те,  кто знает о знаменитом заявлении писателя, написанном им в 1932 году, захотят поспорить с родной сестрой. Но я бы не торопилась на их месте. Вот те горячие строки, позволившие писателю навсегда порвать с первой профессией:
«Заявление в Военный комиссариат.
Ввиду того, что окончив давно, в 1916 году, медицинский факультет и бросив вследствие полного отвращения в 1919 году занятие медициной (13 лет тому назад), я совершенно утратил какие бы то ни было познания по медицине, а стал в течение этих 13 лет квалифицированным драматургом, произведения которого исполняются в СССР и за границей, а в последнее время, кроме того, и режиссером; я прошу освободить меня от какого бы то ни было отношения к врачебному званию».

    Если увлечение морфием и строка об отвращении к медицине лягут в основу вашего представления о докторе Булгакове, вам будет трудно понять природу его писательского таланта. Ведь первые литературные его опыты появились именно под впечатлением работы доктором в захолустном селе, затем были продолжены после страшных испытаний в полевых госпиталях гражданской войны. Всю последующую жизнь он носил в себе внутреннюю ответственность врача и никогда не предавал профессию, о чем говорит, например, такой,  казалось бы, незначительный эпизод.
    Марика Артемьевна Чимишкиан, часто бывавшая в доме Булгаковых, рассказывала: «Однажды домработница открыла дверь и бежит обратно: «Любовь Евгеньевна (вторая жена Михаила Афанасьевича), что делать, Петр Иванович босой пришел!» А это Петя Васильев, Петяня, как его звала Любаша, надел прямо на ботинки босые огромные ступни из папье-маше... Люба мне говорит: «Скорей ложись на мою кровать, сейчас Мака приедет!» Я ложусь, она накрывает меня пледом и из-под него торчат огромные босые ступни. Тут откуда-то приехал Михаил Афанасьевич, спрашивает, как дела дома. «Все хорошо, только вот у Марики что-то случилось — распухли ноги».
    Он идет в Любину комнату и видит мои ноги... Ну, потом, конечно, он нас очень ругал...».
    Остроумный Булгаков (домашняя кличка Мака) при всей любви к розыгрышам совершенно не переносил шуток с «медицинским оттенком». Все, что было связано с болью, вызывало у него лишь гнев и отторжение.
    По количеству добра, произведенного им на докторском посту, он превзошел, на мой взгляд,  некоторых своих коллег по писательскому цеху, также имевших опыт врачевания.
    Несложно оценить это, ознакомившись с сухой справкой, полученной им по окончании деятельности в той самой захолустной больнице, куда он был направлен по окончании медицинского факультета Киевского университета.
     «Выдано настоящее удостоверение Врачу Михаилу Афанасьевичу Булгакову в том, что он с 29 сентября 1916 года и по 18 сентября сего 1917 года состоял на службе Сычевского земства в должности Врача, заведовавшего Никольской земской больницей, за каковое время зарекомендовал себя энергичным и неутомимым работником на земском поприще. При этом, по имеющимся в Управе сведениям, в Никольском участке за указанное время пользовалось стационарным лечением 211 чел., а всех амбулаторных посещений было 15 361».
    Заметим, что слово «врач» чиновники Сычевской управы пишут с большой буквы. А при простом арифметическом подсчете у меня получилось, что в среднем молодой врач принимал в день порядка 43 человек. При этом он непросто им в горло заглядывал. Вот содержание его оперативной деятельности за это же время:
ампутация бедра 1, отнятие пальцев на ногах 3, выскабливание матки 18, обрезание крайней плоти 4, акушерские щипцы 2, поворот на ножку 3, ручное удаление последа 1, удаление атеромы и липомы 2 и трахеотомий 1; кроме того, производилось: зашивание ран, вскрытие абсцессов и нагноившихся атером, проколы живота (2), вправление вывихов; один раз производилось под хлороформенным наркозом удаление осколков раздробленных ребер после огнестрельного ранения.
    У Булгакова был диплом «лекаря с отличием со всеми правами и преимуществами, законами Российской империи сей степени присвоенными». И минимальный опыт практической работы. Несколько месяцев Михаил работал в военном госпитале в Каменец-Подольском и Черновцах, куда отправился добровольно с миссией Красного Креста. И его первая жена Татьяна Лаппа рассказывала, что он сумел получить первые навыки хирургической деятельности, стоя у операционного стола ночи напролет. Она была с ним рядом, поневоле став медсестрой и первой помощницей. В Черновцах было много гангренозных больных и Булгаков, как вспоминала Татьяна, «все время ноги пилил. Ампутировал. А я эти ноги держала... так дурно становилось, думала, сейчас упаду... Потом привыкла. Очень много работы было. С утра, потом маленький перерыв и до вечера. Он так эти ноги резать научился, что я не успевала... Держу одну, а он уже другую пилит. Даже пожилые хирурги удивлялись. Он их опережал...»
    Однако в глухом селе Никольское Смоленской области молодой доктор оказался один на один с сотнями пациентов, страдающих самыми неожиданными болячками. И пережил поначалу немало ужасов. Прямо или косвенно он рассказывает об этом в цикле рассказов «Записки юного врача», собранных воедино уже много позже его ухода из жизни.
    Молодость показалась ему самым большим недостатком для должности земского лекаря:
    «Мой юный вид отравлял мне существование на первых шагах. Каждому приходилось представляться:
    — Доктор такой-то.
    И каждый обязательно поднимал брови и спрашивал:
    — Неужели? А я-то думал, что вы еще студент.
    — Нет, я кончил, — хмуро отвечал я и думал «очки мне нужно завести, вот что». Но очки было заводить не к чему, глаза у меня были здоровые, и ясность их еще не была омрачена житейским опытом».


    Сельская больница оказалась оснащена богатым арсеналом инструментов, назначение многих из них оказалось неизвестным молодому врачу. А в аптеке не хватало только птичьего молока, и о многих заграничных средствах, которые были там  обнаружены, он ровно ничего не знал. В первом же рассказе он прославил врача, оставившего добрую память о своих трудах и больницу в столь прекрасном состоянии, указав его настоящее имя — Леопольд Леопольдович, «доктор Лионтик».

    Однако панические настроения долго не оставляют его. Он же надеялся быть вторым врачом, а тут вся ответственность падает на него — медика со специализацией по детским болезням.

«А если грыжу привезут? Объясните, как я с ней освоюсь? И в особенности, каково будет  себя  чувствовать больной с грыжей у меня  под руками? Освоится он на том свете (тут у меня холод по позвоночнику)...
А гнойный аппендицит?  Га!  А дифтерийный круп у деревенских ребят?  Когда трахеотомия показана?  Да и без трахеотомии будет мне не очень хорошо... А...а... роды! Роды-то  забыл! Неправильные положения. Что  ж я буду  делать? А?»

     Он не расстается с учебниками, со справочниками. Чуть что — выбегает, чтобы пролистать их в тишине и одиночестве. Или сажает жену и делает закладку. «Читай!»  Так повелось с первого дня. Татьяна вспоминала, что едва они приехали в село Михаил вызвали к роженице. Он велел ей собрать книги, и они пошли вместе. Муж с порога сказал: «Смотри, если ты ее убьешь, я тебя зарежу». Булгаков вручил жене справочник «Акушерство» и время от времени подбегал, заглядывал. К счастью, рядом была опытная акушерка, и все закончилось хорошо.

     Будущий писатель, конечно, был врачом от Бога. Потому что верно определить болезнь —  уже половина успеха. Татьяна Николаевна замечала:  «Диагноз он замечательно ставил. Прекрасно ориентировался».

     Вторит ей и племянница Булгакова Елена Земская. Отмечая острую наблюдательность, стремительность, находчивость  и смелость своего родственника, она говорит о его выдающейся памяти и о том, как эти качества помогали ему во врачебной деятельности: «Диагнозы он ставил быстро, умел сразу схватить характерные черты заболевания; ошибался в диагнозах редко. Смелость помогала ему решаться на трудные операции».

     Взять хотя бы рассказ «Полотенце с петухом».  Там отец привез юному доктору безнадежно покалеченную мялкой дочь. Только увидев, что стало с ногой, девушку  с порога похоронили и фельдшер, и медсестра. Врач решается на операцию, по окончании которой шепчет:

—  Когда  умрет,  обязательно пришлите за мной.

     А красавица остается жива. И спустя время они с отцом приходят его благодарить. На костылях, в длинной юбке с красной каймой, одноногая девушка дарит ему свое рукоделие.
     Тем, кто считает рассказ просто литературным произведением, художественным вымыслом, советую  заглянуть в воспоминания супруги писателя:

    «За короткое время пребывания в земстве Михаил заслужил уважение и любовь не только окружающего персонала, но и многочисленных пациентов. Не могу и сейчас забыть того случая, когда молодая девушка, чудом оставшаяся жить благодаря стараниям Михаила, подарила вышитое ею льняное полотенце с большим красным петухом. Долго это полотенце было у нас, перевозили мы его и в Киев, и в Москву».
    После этого случая заработало сельское сарафанное радио. И как пишет Булгаков, он чуть не погиб под тяжестью своей славы: «Ко мне на прием по накатанному санному пути стали ездить сто человек крестьян в день. Я перестал обедать».
    В легенду превращает народная молва случай с трехлетней девочкой, которая умирала от дифтерийного крупа. Он сделал ей трахеотомию, бегая и сверяясь с рисунками в учебнике, ибо никогда даже не видел, как делают такую операцию. Но девочка выжила. И однажды, когда за день доктор принял 110 человек, акушерка-фельдшерица сказала ему, что за такой интенсивный поток он должен благодарить ту маленькую пациентку:
     — Вы  знаете, что  в деревнях говорят?  Будто вы больной Лидке вместо ее горла вставили стальное и зашили. Специально ездят в эту деревню  глядеть на  нее.  Вот  вам и слава,  доктор, поздравляю.
     — Так и живет со стальным? — осведомился я.
     — Так и живет. Ну, а вы доктор, молодец.  И хладнокровно как делаете,
прелесть!

     Он описал этот случай в рассказе «Стальное горло», которое некоторые редакторы пытались иногда поправить на «серебряное».

     Цепкая память, внимание к мелочам, редкая наблюдательность, трудолюбие, к которому с детства настойчиво приучали родители — вот, что помогало ему стать и прекрасным доктором, и великим Мастером слова.

     Константин Паустовский учился с  Михаилом в Александровской гимназии Киева. Он отмечает органичность его дара. Тот случай, когда пишут, как дышат:

     «Легкость работы Булгакова поражала всех. Это та же легкость, с какой юный Чехов мог написать рассказ о любой вещи, на которой остановился его взгляд, — чернильнице, вихрастом мальчишке, разбитой бутылке. Это —  брызжущий через край поток воображения».
    Елена Сергеевна, последняя муза писателя, вспоминала:  «М. А. часто уходил к себе в комнату, наблюдал луну в бинокль – для романа. Сейчас – полнолуние». А тот же Паустовский рассказывал, как однажды они бродили у него в Пушкино по просекам у заколоченных дач, и Булгаков останавливался, рассматривая шапки снега на пнях, заборах, на еловых ветвях: «Мне нужно это, – сказал он, – для моего романа». Он встряхивал ветки и следил, как снег слетает на землю и шуршит, рассыпаясь длинными белыми нитями».
    Удивительно, что Паустовский сравнивает Булгакова с Чеховым, который тоже шел в литературу через свою богатую врачебную практику. Любопытно и то, что Михаил Афанасьевич, несомненно, знакомый со скандальными «Записками врача»,  работал над пьесой о Пушкине с их автором — Викентием Вересаевым, о медицинском опыте которогоя рассказала вам в другом очерке.
    В литературу Булгаков погружается в том самом Никольском, находя отдушину в излиянии пережитого за очередные каторжные сутки, на бумагу. Село, где из интеллигенции живет лишь один священник, вдосталь наговориться он может только с чистыми белыми листами, на которых рождаются на свет его будущие шедевры.
    Хотя пока это похоже лишь на наброски врачебных отчетов: «Уже горела лампа, и я, плавая в горьком табачном дыму, подводил итог. Сердце мое переполнялось гордостью. Я делал две ампутации бедра, а пальцев не считаю. А вычистки. Вот у меня записано восемнадцать раз. А грыжа. А трахеотомия. Делал, и вышло удачно. Сколько гигантских гнойников я вскрыл! А повязки при переломах. Гипсовые и крахмальные. Вывихи вправлял. Интубации. Роды. Приезжайте, с какими хотите. Кесарева сечения делать не стану, это верно. Можно в город отправить. Но щипцы, повороты —  сколько хотите».
    Я случайно наткнулась в книжном магазине на отзыв простой читательницы о «Записках юного врача». Мне кажется, он дорогого стоит, показывая, как труды писателя могут влиять на жизнь спустя десятилетия после его ухода. Девушка написала:
    «Помню, как я запоем прочитала эту книгу. Как же мне захотелось самой стать врачом! Это произведение о молодом докторе, которому предстоит узнать, что же такое практика лечебного дела. А практика она, как сами понимаете, сильно отличается от теории.
    В книге Михаил Булгаков мастерски описал душевное состояние врача. Его терзания, боль и радости. Человек, если он не является доктором, просто смотрит на все глазами пациента. И не заглядывает на другой берег... А там порой такое творится!

    Прочитав эту книгу, хочется быть полезным и не тратить свою жизнь на пустяки».

    Михаил Афанасьевич сумел стать полезным всему миру, хотя прожил довольно короткую жизнь — в это трудно поверить, тому, кто не знал, но писатель умер два месяца не дожив до 49 лет. Он сам поставил себе диагноз. Всегда помнил, что отец умер именно в этом возрасте. И его в любой момент может настигнуть потомственная хворь.

    — Имей в виду, — говорил он своему другу киносценаристу Сергею Ермолинскому, — самая подлая болезнь – почки. Она подкрадывается как вор. Исподтишка, не подавая никаких болевых сигналов. Именно так  чаще всего. Поэтому, если бы я был начальником всех милиций,  я бы заменил паспорта предъявлением анализа мочи, лишь на основании коего и ставил бы штамп о прописке.

    В 1939 году проявились симптомы наследственной почечной гипертонии — нефросклероза, который привело к резкому ухудшению зрения и общему недомоганию. Булгаков сразу понял, что его ждет, хотя изо всех сил старался не сдаваться. И главный труд своей жизни — «Мастера и Маргариту» — совершенствовал и правил до последнего вздоха.

    Казалось бы, простившись с медициной раз и навсегда еще в двадцатые годы, он никогда не забывает, вопреки уверениям некоторых биографов о своем первом предназначении. По свидетельству того же Ермолинского, едва тому стоило лишь слегка приболеть, Булгаков спешил к нему с весьма строгим видом. И хотя тот страдал лишь простудами да бронхитом, вынимал из своего любимого чемоданчика спиртовку, градусник, банки, тщательно осматривал друга и, если термометр показывал 37, немедленно приступал к экзекуции: подсовывая под банку вспыхнувшую вату, часто обжигал больного и тут же назидательно утешал:

    — Но зато посмотри, какие банки!  Чувствуешь? Завтра будешь здоров!
    Ермолинский заметил, что Булгаков … любил аптеки. И до сих пор на Кропоткинской стоит одна, в которую он часто хаживал. «Поднявшись на второй этаж, отворив провинциально звякающую дверь, он входил туда, и его встречали как хорошо знакомого посетителя. Он закупал лекарства обстоятельно, вдумчиво. Любил это занятие».
    А вот коллег — не по писательскому цеху — Михаил Афанасьевич не слишком жаловал. В конце жизни его постигло глубокое разочарование в терапевтах: «Не назову их убийцами, это было бы слишком жестоко, но гастролерами, халтурщиками и бездарностями охотно назову. Есть исключения, конечно, но как они редки!»
    Он видел очень мало врачей, умевших, как он, поставить верный диагноз. Уважение сохранил лишь к хирургам, окулистам и дантистам. Принял, как он выразился, новую веру и перешел к гомеопату. Лучшим из врачей называл свою Елену Сергеевну, заметив при этом:
    «А больше всего да поможет нам всем больным Бог!»
    С горечью опуская яркие, интереснейшие страницы жизни этого необыкновенного человека — ибо иначе очерк грозит перейти в роман — не могу не вернуться к мысли, о которой так точно выразилась в начале сестра писателя.
    Не испытывал он отвращения к профессии врача. А для расставания с ней у него были веские основания. Да, медицина потеряла, быть может, одно из возможных своих светил, но — сколько обрела другая, не менее важная сфера жизни человечества.
Из дневника Михаила Булгакова:
«В минуты нездоровья и одиночества предаюсь печальным и завистливым мыслям. Горько раскаиваюсь, что бросил медицину и обрек себя на неверное существование. Но, видит Бог, одна только любовь к литературе и была причиной этого».