Блог Ефимовой
Судьба Почти смешная история Мы и мир Россия - Родина моя Громкие имена Культура

ШАЛЯПИН: «В ЭТОЙ СТРАНЕ ЖИТЬ НЕЛЬЗЯ!»

Люди моего цеха ахнули бы, узнав, что художник Константин Коровин оставил после себя не только картины, но и заметки, рассказы, целые книги, читать которые серыми дождливыми вечерами – сплошное удовольствие. А уж в саду под солнцем и подавно.

Только воспоминания о Шаляпине чего стоят. Сейчас бы их печатали с тегом «подстолом».

Перечитывая то, что он написал о певце, обратила внимание — почти в каждом эпизоде Шаляпин, столкнувшись с ситуацией, которая его напрягает, произносит одну и ту же фразу:

— В этой стране жить нельзя!

Касалась она и бытовых неурядиц, и недоумения от того, что не получалось у него самого. Но ведь неспроста Коровин пишет, повторяя за Шаляпиным одно и то же, услышанное не раз:

— Ведь это черт знает что такое! В этой стране жить нельзя.

Известно, что Федор Иванович, будучи не из дворян, многое позволял себе в своей простоте. О его скандалах и неуживчивом характере ходили легенды. Первые же впечатления от встречи Коровина с великим басом сразу бросили меня в реалии нынешней жизни.
Когда художник увидел молодого Шаляпина в ресторане на Невском, тот показался ему похожим «на торговца-финна, который носит по улицам мышеловки, сита и жестяную посуду». И говорил талант совсем не о высоком искусстве. Он, по Коровину, вообще никогда о нем не говорил. Просто пел. Люди замирали.
И говорили: «Бог!»

Но музыка кончалась и Федор начинал бурчать:
— Пошлю-ка я их к черту и уеду в Тифлис. Что в Петербурге? Вот не могу второй месяц за комнату заплатить. А там тепло, шашлыки, майдан. Бани такие. И Усатов. У него всегда можно пятерку перехватить.
Деньги будут постоянным триггером бухтения Шаляпина.
******
Коровин жил в квартире при правлении заводов и железных дорог Саввы Мамонтова. Может, и с его легкой руки промышленник заинтересовался молодым талантом. По крайней мере, художник вспоминает, что Мамонтов начал следить за судьбой певца:
— А я был прав, Костенька, Шаляпину-то петь не дают. И неустойка его всего 12 тысяч. Я думаю, его уступят мне без огорчения, кажется, его терпеть там не могут. Скандалист, говорят.
Любопытную деталь заметила у Коровина: он удивляется тому, как Мамонтов любит, оперу, искусство, понимает набросок, эскиз… Но больше — тому, как реагирует на это его окружение:
— А все его осуждали: «Большой человек — не делом занимается, театром». Всем как-то это было неприятно: и родственникам, и директорам железной дороги, и инженерам заводов.
Ох, неслучайно потом Мамонтов окажется банкротом и попадет в тюрьму. Ох, неслучайно.
***********
Ужасно понравился мне эпизод на Нижегородской ярмарке — ворчанием подрядчика Бабушкина, который строил по проекту Коровина павильон Крайнего Севера и прямо изошел суровым прагматизмом. Красоты никакой в строении не видел, сказал, что согласился только из уважения к Савве Ивановичу, которому не преминул заметить:
— Сарай и сарай. Дали бы мне, я бы вам павильончик отделал в петушках, потом бы на дачу переделали, поставили бы в Пушкине.

Павильон Крайнего Севера по проекту К.Коровина на Нижегородской ярмарке. 1896 год.
О людях, которых Мамонтов посадил в павильон, подрядчик тоже отзывался неласково:
— Человека привез с собой. Так рыбу прямо живую жрет. Ведь достать эдакого тоже где!
Сам Коровин был тем человеком доволен, поскольку тот очень ему помогал. Рыбку, действительно, ел — в компании с тюленем Васькой.
— Выпьет рюмку водки, покажет Ваське плотвичку и, если тот скажет «Урр…а!» угощает и сам такой же свеженькой закусывает.
Тот самый милый самоед на фоне павильона. Тюленя, к сожалению, не нашла.
Зашел однажды в павильон Шаляпин. Восхитился. И сказал тюленю:
— Ты замечательный человек! Глаза какие!
Погладить себя Васька не дал, только водой окатил. Тут подскочил подрядчик Бабушкин и пригласил Шаляпина на то, «чем богаты, тем и рады». На что певец ответил фразой, вошедшей в анналы:
— Отлично. Мое место у буфета.
********
Зацепила меня тема отношения баса к моим собратьям по перу. Оказывается, они умудрялись доставать людей и в те времена.
Художник построил в Гурзуфе дом в 14 комнат (неслабая такая вилла «Саламбо»), но жить в нем нормально ему не пришлось, потому что сразу понаехала куча веселых дружков. Шаляпин притащил с собой Горького и писателя с трудной судьбой Степана Скитальца.
Сейчас там дом творчества художников. Встречают посетителей Коровин и Шаляпин. Как при жизни.
Хозяин Константин Коровин.
Больше, чем хозяин — Федор Шаляпин.
Вид, от которого были в восторге оба.
Отношение Коровина к гостям гостей утвердило меня в мысли, что художник был глыбой гуманизма и терпимости.
«Скиталец целые дни проводил в моей комнате. Сказал, что ему нравится мой стол — писать удобно. Он сидел и писал. Писал и пел.
Сбоку на столе стояло пиво, красное вино и лимонад. Когда я зачем-нибудь входил в комнату, он бывал не очень доволен…
Раз я его увидал спящим на моей постели. Тогда я перетащил свой большой стол в комнату, которую отвел ему…»
Шаляпин загорелся мыслью построить дом на безжизненных скалах напротив. То, как он хотел его обустроить, напомнило сцену из фильма «Окно в Париж», когда француженка обсуждает с мастером забор, который должен оградить хозяйку от черкизона с сумками, пересекавшего по диагонали ее квартиру.
— Высота?
— Два с половиной метра.
— Это низко.
— Ну что вы, мадам, такие ограждения стоят даже вокруг банков.
— Вы не знаете этих людей. Их ничто не остановит.
— Если вы так настаиваете – мы поставим фотоэлементы. При пересечении луча сработает система защиты. И либо пропустит ток высокого напряжения, либо поразит нарушителя газом нервно-паралитического действия. По вашему выбору.
— А можно и то, и другое? – цепляясь за рукав мастера, с надеждой спрашивает девушка.
— Разумеется.
— И еще мне хотелось бы, чтобы сверху были острые шипы.
— Смазанные ядом кураре…
Сколько вдохновения и надежды в ее ответном взгляде!
— А это возможно?..
Итак, Шаляпин видит из окна «Саламбо» свой объект вожделения.
— Хочу приобрести эти Одалары. (Так пишет Коровин, сейчас их называют Адалары.)
— Но на них ведь нельзя жить. Это же голые скалы.

— Я их взорву и сделаю площадки. Воду проведу. Разведу сады.
— На камне-то?
— Нет-с, привезу чернозем, — не беспокойтесь, я знаю. Ты мне построишь там виллу, а я у Сухомлинова попрошу старые пушки.
Зачем же пушки? — удивился я.
А затем, чтобы ко мне не лезли эти разные корреспонденты, репортеры. Я хочу жить один, понимаешь ли, один.
— Но ведь в бурю, Федя, ты неделями будешь лишен возможности приехать сюда, на берег.
— Ну, нет-с. Проеду. Я велю прорыть под проливом туннель на берег.
— Как же ты можешь пробить туннель? Берег-то чужой! Ты станешь вылезать из туннеля, а хозяин земли тебя по макушке — куда лезешь, земля моя…
— То есть как же это, позволь?
— Да так же. Он с тебя возьмет за кусок земли, куда выйдет твой туннель, тысяч сто в год.
— Ну вот, я так и знал! В этой стране жить нельзя!
*********
Еще он мечтал поставить рядом яхту, чтоб было на чем отчалить, если все-таки настигнут.
Мысли о пушках, охлаждающих пыл репортеров, возникали у Шаляпина постоянно. Наблюдая сегодня яростный визг на лужайке, где происходит мало-мальское событие, бульдожью хватку моих коллег — думаю, идеи певца выглядят не столь уж бессмысленно.
Чтобы журналисты не докучали ему, по меньшей мере в театре, он поражал воображение райдером, способным восхитить всю нашу попсовую тусовку. Директор императорских театров Владимир Теляковский поделился впечатлениями от общения с «уникой» (так Мамонтов называл Шаляпина) в своих мемуарах. Но один эпизод Коровин все-таки взял себе.
Певец вносил в контракты (которые еще и без конца терял) такие пункты, что ничего, кроме оплаты пения, выполнить было невозможно. Теляковский рассказывал:
— У его уборной должны находиться, по его требованию, два вооруженных солдата с саблями наголо…
— Зачем же это ему нужно?
— А как же! Для устрашения репортеров…
*******************
Воспоминания о друге, о басе, какого, может, не увидит больше свет, кончаются очень грустно. Коровин рассказывает, как Шаляпину понравился сильный голос сверчка во французском Виши, когда тот стрекотал на его коленке.
— Я его возьму к себе в Россию. Я люблю, когда кричит сверчок. Пущу его на печку или в баню. У нас нет таких голосистых.
Посадил его в коробочку, сделал дырочки, положил травы.
И забыл в гостинице.
**********
Живя за границей, Шаляпин перестал говорить свое любимое:
— В этой стране жить нельзя.
Поскольку никогда не могу объяснить ни друзьям, ни странным людям, не умеющим ценить простые вещи – ну, например, почему, вернувшись из Америки, куда меня чуть не сослали, готова была землю целовать в Шереметьеве образца 1996 года, — приведу важный монолог певца в Париже (!) почти целиком. Потому что понимаю и разделяю каждый его слог и вздох.
— Виски пить нельзя, икры нельзя, водки нельзя. Вот эскарго, ты ешь эскарго?
— Эскарго-то эскарго, а помнишь, раки в речке Нерли какие были?
— Да, замечательные. А как эта рыбка-то? Ельцы копченые. Помню. Я раз целую корзинку у тебя съел… Как у тебя там было весело. Такой жизни не будет уже никогда. Все эти гофмейстеры, охотники, доктор Лазарев, Василий Княжев, Белов, Герасим, Кузнецов, Анчутка, шутки, озорство — неповторимо. Это было счастье русской жизни. Нигде не найти мельника Никона Осиповича. Нигде нет этой простой доброты… Там никогда не говорили о деньгах. Никто их не выпрашивал, они не составляли сути жизни. Жизнь была не для денег. Ты вспомни, этот Василий Княжев или Герасим — какая чистота души! Ведь там совестились говорить о деньгах… А этот лес, новенькая мельница, водяной. Какая красота. А хижину рыбака в одно окно, убогую, у елового леса, помнишь? А рыбака Константина, который лечил твоему приятелю флюс, привязывая к щеке живого котенка? А эта монашенка, которая бегала по лесу и которую мы все боялись?
— А разбойнички, которых не было, помнишь?.. А как ты с револьвером ездил? А воробьиную ночь, когда не было видно своей руки? Когда заблудились и нельзя было идти, и эхо, когда ты пел, и кругом, в разных местах повторялось твое пение, близко и далеко? Да, это было действительно замечательно. Какая-то особенная симфония.
Зря вы думаете, что по этим простым вещам невозможно смертельно тосковать в Париже.