Блог Ефимовой
Культура Литература Громкие имена Искусство

АГАТА КРИСТИ. ЧЕГО ВЫ НЕ ЗНАЛИ

    Писательница оставила нас, между прочим (в это трудно поверить), относительно недавно — в 1976 году  в возрасте 85 лет.
    Поскольку невозможно найти человека, который бы не читал ее детективных романов, не будем глубоко погружаться в них. Агата Миллер (девичья фамилия) не поленилась написать историю своей жизни, не боясь окунаться в бытовые мелочи, от которых просто голова кругом идет. При этом описание ее детских забав и игрушек занимает колоссальные объемы текста, а на кругосветное путешествие отведено лишь пару десятков страниц. Вот уж истинно она проскакала весь мир «галопом по Европам».
В детстве она была прехорошенькая. Но во взгляде уже есть чертовщинка.
Что-то не вижу, чтобы куклы делали девочку счастливой.

    Но не так проста на поверку эта дама. Иначе ключ к загадкам, которые  она задает в своих книжках, был бы так очевиден, что нам быстро надоело бы их листать. А мы продолжаем читать произведения дамы, интересной во всех отношениях.
    Ирак. 1950 год. Агата живет здесь со своим вторым мужем-археологом. И с блеском описывает великолепный век Ближнего Востока, которого больше не увидит человечество после варваров XXI века. В уютных интерьерах своего особнячка она внезапно признается: «Мне нужно бы написать полицейский роман, но поскольку типичное свойство писательской натуры заключается в том, чтобы рваться писать обо всем на свете, кроме того, что он должен, мне вдруг страстно захотелось написать автобиографию».
    Пожалуй, изучив историю матери Агаты, мы сможем понять, почему так много и воодушевленно писательница рассказывает о своем счастливом детстве. Бабушка рано потеряла мужа, осталась с четырьмя детьми на руках и испугалась, что не сможет прокормить и воспитать их всех. В это время ее старшая сестра удачно вышла замуж за богатого американца и предложила отдать ей на воспитание любого из ребятишек.
    Выбор пал на Клару, будущую мать Агаты Кристи. Братья остались дома. Казалось, что мальчикам будет проще устроиться в жизни. Но девочке была нанесена травма на всю оставшуюся жизнь.
    Призыв Агаты Кристи, хорошо прочувствовавшей эту боль, прозвучит так:
«В газетных столбцах, отведенных для писем обеспокоенных родителей, я часто наталкиваюсь на просьбы: "Хотела бы передать на воспитание в богатую семью ребенка, чтобы он получил блага, которых я не могу ему обеспечить, —  прежде всего, первоклассное воспитание и образование". Мне всегда хочется закричать: "Не отпускайте своего ребенка!" Дом, семья, любовь и надежность домашнего очага —  разве самое лучшее образование в мире может заменить это или сравниться с этим?»
    Родственники прекрасно обращалась с малышкой. Но той-то казалось, что ее выставили из родного дома, потому что любят меньше остальных! Она стала сомневаться в чувствах всех людей, что ее окружали. В конце концов,  пришлось вызвать врача к слабеющему день ото дня ребенку. Пожилой доктор поговорил с маленькой пациенткой и поставил диагноз: «Девочка скучает по дому».
    До конца жизни, рассказывает Агата Кристи, мама сохранила горечь обиды на бабушку, но смирилась с новыми условиями существования и с годами очень сильно привязалась к своему американскому «дяде».
Здесь Агата со своей мамой Кларой.


                    МОДА БОЛЕТЬ И СТРАДАТЬ
«Косноязычие останется при мне навсегда. Может, именно поэтому я решила стать писательницей».
    Агату в кругу семьи постоянно называли несообразительной девочкой. Острота реакции матери и старшей сестры, которую считали куда более одаренной (кто-нибудь знает сегодня о ее достижениях?), не шли ни в какое сравнение, но Агату это мало трогало на фоне атмосферы любви и благоденствия. Хотя она и написала эти странные строчки про свое косноязычие, стоило ей родить стихотворение, посвященное трамваю, возмутившему своим лязгом общественность, мать тут же побежала по знакомым с просьбой разместить его в местной газете:
Чуть свет пошли трамваи,
Пурпуром сверкая.
Искры рассыпая.
Но когда стемнело и сумерки сгустились,
Совсем другое дело:
трамваи испарились.
    Одиннадцатилетняя Агата заметила, что из-за шума «здоровье населения подвергается несомненной угрозе». Именно из-за этого она взяла в руки перо. Увидев стихи в газете, она почувствовала прилив гордости, но — «не творческого энтузиазма выступить вновь на литературном поприще. На самом деле я думала только об одном — о счастливом замужестве».
Как раз в этом возрасте она потеряла отца, у семьи начались финансовые трудности и тогда она поняла, что за деньги можно убить. (Она сама иронично потом вспоминала об этом).
С дедушкой в этот самый сложный период.

    При этом, описывая свои ранние чувства, уже в преклонном возрасте, Кристи вспоминает удивительные детали, которые уже тогда обращали на себя внимание. Так, она замечает, что ее маленький друг, вернувшись из Парижа, поделился своим самым ярким впечатлением: «Трубы. У них на крышах трубы совершенно не такие, как в Англии». Позже этот мальчик пошел в художественную школу.
    Брат привез с войны слугу-африканца, показал ему Лондон и спросил, что тому понравилось больше всего:
    — О, бвана, — воскликнул он. —  В магазинах полно мяса. Такие удивительные магазины. Повсюду висят эти туши, разные части туш, никто не ворует их, никто не врывается туда, не толкается, не грабит магазины. Какой великой и богатой должна быть страна, где в магазинах открыто висит столько мяса. Да, действительно, Англия — великая страна! Лондон —потрясающий город!
    С такой же милой иронией Агата Кристи описывает отношение к жизни и смерти, всевозможным болячкам, которое царило в тогдашнем обществе. Если вы обращали внимание, в ее романах не встретишь подробного описания насилия и жестокости, которые, по ее словам, стали столпами литературы в последние годы.
     При всем том, во времена молодости Агаты главными героями произведений были ранняя смерть и неизлечимая болезнь. Ее бабушки дожили до 92 и 86 лет, но всю жизнь были уверены в том, что женщина не должна обладать «оскорбительно отменным здоровьем». И поскольку в моде были чрезвычайная чувствительность, истерические припадки, обмороки, чахотка и анемичность, то стоило Агате собраться куда-нибудь на выезд с молодыми людьми, одна из бабушек с таинственным видом предупреждала их, насколько девушка - нежная и хрупкая и как мало надежд, что она долго протянет на этом свете.

Саму Агату анемичной вряд ли можно было назвать.



    Диван и кушетка, которые сейчас ассоциируются с психиатрами, вспоминает Кристи, служили тогда символом преждевременной смерти, чахотки и Романа с заглавной буквы. Впрочем, сама она считала, что все это было простой уловкой, с помощью которой викторианские женщины избавлялись от домашних обязанностей:
    «Их навещали друзья, а прелесть смирения перед лицом преследующих их несчастий вызывала всеобщее восхищение. Страдали ли они в самом деле от какого-нибудь недуга? Вряд ли. Конечно, могла болеть спина или тревожили ноги, как это случается со всеми нами с возрастом. Так или иначе, но лекарством от всех болезней был диван».
    Годам к сорока женщинам резко становилось лучше, поскольку подрастали дочери, на которых они и сваливали все домашние тяготы.
    Две любимых детских книжки называет Агата Кристи. В них тоже проникли модные болезнь и ранняя смерть. В «Нашей златокудрой Виолетте» с первой страницы страдала неизлечимо больная безгрешная девочка, а на последней она «поучительно умирала, окруженная рыдающими близкими». Над смертью маленькой Нелл в «Лавке древностей» Диккенса рыдала все семьи Англии, но у будущей убийцы кучи литературных персонажей она вызвала лишь отвращение. Зато Кристи с удовольствием рассказывает о второй своей любимой детской книжке, в которой описывалась маленькая девочка (само собой, разумеется, калека), которая лежала у окна. Однажды легкомысленная эгоистичная гувернантка загляделась на улицу, девочка, заинтересовавшись, высунулась из окна слишком далеко, выпала и разбилась насмерть. Гувернантка раскаивалась до конца жизни. А Агата Кристи подводит итог: «Все эти книги я читала с огромным удовольствием».
    Что интересно, тут же она вспоминает о легкомысленном отношении к детским болезням. На легкий жар не обращали вообще никакого внимания. Врача вызывали лишь в случае, если температура выше тридцати девяти с половиной держалась более суток. «Случалось, кто-то объедался зелеными яблоками и мучился от так называемого приступа печени. Двадцать четыре часа в постели, голод, и, глядишь, болезни уже и след простыл».
    Медицина, по словам писательницы, отличалась полной беспомощностью. Когда отец начал страдать от почечной недостаточности и отправился  по врачам, то один из них сказал: "Воспаление нервов, окружающих сердце». Другой же все свёл к болезни желудка. Здесь Агата Кристи пишет нечто созвучное нашим мыслям: «Как это всегда бывает, с приходом нового доктора появлялась трогательная вера в то, что именно его назначения правильные. Конечно, вера делает чудеса — вера, новое впечатление, произведенное энергичным доктором, — но все это не имеет никакого значения для тех необратимых изменений, которые происходят в организме».
    Особый след оставили в душе Агаты отношения родителей друг к другу. Однажды она нашла письмо, которое отец написал матери за три-четыре дня до смерти. Он очень спешил к ней из Лондона и хотел снова и снова сказать, как много его Клара значит для него:  «Ты изменила мою жизнь. Ни у одного мужчины не было такой жены. С тех пор как мы поженились, я с каждым годом люблю тебя все сильнее. Благодарю тебя за преданность, любовь и понимание. Да благословит тебя Господь, моя самая дорогая, скоро мы снова будем вместе». Письмо лежало в кошельке, который мама вышила для отца девочкой и послала в Америку. Папа никогда не расставался с ним и хранил в нем два маминых стихотворения, к которым его любимая и добавила это письмо.

                  ЖЕНСКИЙ ЭНТУЗИАЗМ В МЕДИЦИНЕ
«Очень соблазнительно "признаться", что я всегда мечтала стать писательницей и когда-нибудь узнать успех, но положа руку на сердце, могy сказать, что такая мысль никогда не приходила мне в голову».
    Когда заболела мать, доктора снова поразили Агату в самое сердце. Среди диагнозов были и аппендицит, и паратиф, и желчекаменная болезнь. Женщину все время норовили положить на операционный стол. Однако Клара и сама неплохо разбиралась в медицине. Когда ее брат Эрнест учился на медицинском факультете, она помогала ему и вполне могла стать врачом сама.  Самое удивительное, что в процессе учебы выяснилось:  Эрнест не переносит вид крови, ему пришлось оставить профессию, а мать Агаты в тот момент была абсолютно подкована теоретически, ни раны, ни страдания не отвращали ее от медицины. В залах ожидания она отодвигала модные журналы, предпочитая им «Ланцет» или «Бритиш Медикал Джорнал».
    Вот и, столкнувшись с собственной болью, она заявила:
    — Думаю, что они ничего не знают — раз я сама не понимаю. Главное теперь — вырваться из рук врачей.
    Вскоре она решила, что ей поможет солнце, сухой климат начала собираться в Египет. Однако в воздухе запахло войной. И уже в 1913 в Англии повсеместно начали открываться курсы обучения медсестер и «Скорой помощи», на которые рванули поголовно все девушки. После того как их научили бинтовать руки, ноги и головы, им представилась возможность применить свои знания на практике. И выглядело это, по словам Агаты Кристи, достаточно комично:
     «Женский энтузиазм на этом поприще достиг таких пределов, что если с каким-нибудь мужчиной происходил несчастный случай, его охватывал панический страх оказаться в руках заботливых дам.
    — Не приближайтесь ко мне! Не нужно «скорой помощи»! Не трогайте меня, девушки, не трогайте!
    Кристи вспоминает одного экзаменатора, дьявольские ловушки которого могли бы заменить дюжину учебников. Однажды после долгих мук с накладыванием повязок и лубков он велел «медсестрам» перенести больного в палату. Они подняли его, сцепив зубы, занесли в дверь и…
    «И застыли в полном оцепенении. Ни одной из нас и в голову не пришло, что нужно расстелить постель, прежде чем класть на нее пострадавшего:
 «Ха-ха-ха! Вы не обо всем подумали, не правда ли, юные леди? Ха-ха-ха, всегда проверьте, готова ли постель, прежде чем нести больного».
    В местной больнице к новичкам, приходившим на практику, опытный персонал относился с некоторым презрением. Но здесь Кристи получила свои первые медицинские и нравственные уроки. Первым заданием было снять с пальца больного повязку, отмочив ее в ванночке с борной кислотой. Потом — спринцевание уха, которое ей тут же запретили делать, сказав, что без навыков она может принести большой вред. Но когда вслед с этим Агате пришлось снимать повязку с ноги трехлетней малышки, обварившейся кипятком, она долго не могла прийти в себя.
    Дважды в неделю они обходили домишки в бедных кварталах, где все, как один, жаловались на больные ноги. Районная сестра объяснила, почему так:
    — Чаще всего это следствие заражения крови, иногда в результате венерических заболеваний.  Конечно, может быть и гангрена, но в основном дело в плохой крови.
    Но годы спустя Кристи решила, что «ноги» это некий народный диагноз всех болезней. Когда она спрашивала служанку, чем заболела ее мать, та неизменно (как и многие) отвечала:
    —  Ноги, как обычно, у нее всегда были больные ноги.

              СЕРЫЕ КЛЕТОЧКИ РОДИЛИСЬ В АПТЕКЕ
 «Работа сестры сразу мне пришлась по душе. Я легко научилась всему и пришла к неколебимому заключению, что это одна из тех профессий, которые приносят наибольшее удовлетворение».
    Начало войны Кристи снова описывает в комическом ключе. И это ее дело. Хотя я бы не смеялась над порывом дам, которые бросились в отчаянное сражение за честь работать в госпитале. (Только в интервью 1974 года она признается, что для нее это был шокирующий опыт). Да, забавно, когда леди кидается в ноги к больному, чтобы снять с него ботинки, а тот оказывается не раненым бойцом, а простым эпилептиком. Но эти наблюдения Кристи делала, работая первоначально в госпитале простой уборщицей. И когда добровольных помощниц «подвинули», она получила долгожданное место медсестры.
Агата 1914 год.
    «Большинство дам средних лет не имели настоящего представления о том, что означает уход за ранеными и, преисполнившись самыми добрыми намерениями, как-то не подумали, что им придется иметь дело с такими вещами, как судна, утки, последствия рвоты и запах гниющих ран. Думаю, они представляли себе свою деятельность так: поправлять подушку и ласково нашептывать слова утешения нашим храбрым солдатам. Такие идеалистки с готовностью уступили свои обязанности.
    Работа сестры сразу мне пришлась по душе. Я легко научилась всему и пришла к неколебимому заключению, что это одна из тех профессий, которые приносят наибольшее удовлетворение. Думаю, что если бы я не вышла замуж, то после войны поступила бы на курсы сестер и стала бы работать в больнице».
    Жених Агаты был военным летчиком. Они поженились спешно, нетерпеливо, понимая, что каждая встреча во время короткой побывки может стать последней. Кстати, фамилию именно этого человека, который бросит ее много лет спустя ради партнерши по гольфу, она и прославит на века.
Пять раз ей делали предложения. Но она выбрала его - красавчика Арчи Кристи.

    «Я возвращалась к своей работе в госпитале, где уже вовсю ходили слухи об изменении моего семейного положения.
    — Сестр-р-ра! —  Скотти что есть силы раскатывал "р" и стучал по задней спинке кровати тростью. - Сестр-р-ра, подойдите сюда сейчас же! Что я слышал? Вы вышли замуж?
    —  Да, —  ответила я, —  вышла.
    —  Вы слышали что-нибудь подобное? - обратился Скотти к обитателям всех остальных кроватей. —  Сестра Миллер вышла замуж. Как же теперь ваша фамилия, сестра?
    —  Кристи.
    — А, что ж — добрая хорошая шотландская фамилия. Кристи. Сестра Кристи...»

Ее любимый был на войне.

     Она на своем женском фронте.


Медсестра Кристи привыкла к быту госпиталя, цыпкам от непрерывной стирки, вычесыванию вшей, замене неловко наложенных другими повязок. И занималась литературным трудом, помогая раненым писать письма домой. В том числе и любовные.

 «Так будет прекрасно, сестра, —  одобрил сержант то, что я сочинила. — Вы не можете написать три таких?
—  Три? — переспросила я.
— Ага, —  сказал он. —  Одно — Нелли, другое — Джесси, а третье — Маргарет.
— Вам не кажется, что лучше бы написать их немножко по-разному?
Он подумал немного.
—  Нет. Все главное я написал.
Каждое письмо поэтому начиналась одинаково: "Надеюсь, письмо застанет Вас в добром здравии, в каком и я пребываю, только посвежее и порозовее". И кончалось: "Твой до гробовой доски".
— А вы не думаете, что они узнают одна от другой?
— Не-а, не думаю, —  ответил он. — Они ведь живут в разных городах и не знают друг друга».


    Мужа Арчи из-за синусита вернули с фронта домой заведовать ангарами. А сама Агата, переболев тяжелым гриппом, пришла снова в госпиталь, где ей предложили новое место — в открывшейся аптеке. Она сдала вступительный экзамен по фармакологии и вскоре призналась, что аптека стала ее вторым домом.
    Поскольку многие  и так знают об особенностях работы аптек, мы остановимся на одном аспекте, который в дальнейшем очень пригодится автору детективов.

 «Посреди ночи я проснулась в холодном поту — я не помнила, что сделала с крышечкой, в которую налила фенол. Чем больше я думала, тем меньше могла вспомнить, что я с ней сделала: вымыла или нет. А не закрыла ли я этой крышечкой другую мазь? И чем больше я размышляла, тем тверже считала, что сделала именно так. Ясное дело, я поставила каждую баночку на свою полку, и наутро разносчик отнесет их по назначению. А в одной из них на крышке будет яд! Такой ее получит кто-то из пациентов.
Испугавшись до полусмерти, не в состоянии больше выносить этого ужаса, я встала, оделась и пошла в госпиталь. Я вошла в лабораторию, минуя вестибюль, по наружной лестнице, и стала тщательно исследовать все приготовленные мною мази. По сей день не знаю, показалось мне или нет, но в одной баночке мне почудился запах фенола. Я сняла верхний слой мази и успокоилась: теперь все в порядке».

     Работая в аптеке, Агата Кристи впервые задумалась о том, не написать ли детективный роман. Бури в госпитале сменились полным затишьем здесь. Лекарства изготавливались в первой половине дня, а всю вторую Агата откровенно бездельничала в ожидании пациентов.
    Не уходя далеко от темы ядов, спешу сообщить: 83 преступления в ее произведениях были совершены с их помощью. Фармацевт Агата Кристи придумала, не сходя с аптечного места, одного из самых ярких своих персонажей:
    «Мне предстояло решить, на каком типе детективной интриги остановиться. Может быть, потому что меня со всех сторон окружали яды, я выбрала смерть в результате отравления. Мне показалось, что в таком сюжете заложены неисчерпаемые возможности. Прикинула эту идею и так и этак и нашла ее плодотворной. Потом я стала выбирать героев драмы. Кто будет отравлен? И кто отравит его или ее? Когда? Где? Как? Почему?
Может быть, студент? Слишком трудно. Ученый? Но что я знаю об ученых? Потом я вспомнила о наших бельгийских беженцах. (…) «Почему бы моему детективу не стать бельгийцем?» — подумала я. Среди беженцев можно было встретить кого угодно. Как насчет бывшего полицейского офицера? В отставке. Не слишком молодого. Какую же я ошибку совершила тогда!
    В результате моему сыщику теперь перевалило за сто лет.
    «Педантичный и очень аккуратный», — подумала я во время уборки своей комнаты, заваленной разными разностями. Аккуратный маленький человечек, постоянно наводящий порядок, он кладет все на место, предпочитает квадратные предметы круглым. И очень умный — у него есть маленькие серые клеточки в голове — хорошее выражение, я обязательно должна использовать его — да, маленькие серые клеточки».

    Так началась длинная литературная карьера Агаты Кристи, а вымышленного бельгийца по имени Эркюль Пуаро она таскала за собой повсюду как карлик свой горб. Она по-прежнему любила свои медицинские труды и опыты, писательство чуть ли не пожизненно считала любительством и говорила, что оно служит для нее лишь развлечением.
    Ее муж, с которым она прожила немало счастливых лет, воспитывала прекрасную дочку, однажды явился и сообщил, что влюбился и требует, чтобы она немедленно дала ему развод. Само по себе это прозвучало как гром среди ясного неба. Агата в этот момент переживала смерть матери. А он добавил:
  —  Когда-то давно я предупреждал тебя, что ненавижу, когда кто-то рядом болен или несчастен, — мне это отравляет жизнь.


Никогда Агата Кристи не раскрыла тайну того, что произошло с ней в последующие 11 дней. Она исчезла, машину нашли брошенной. Но сама Агата зарегистрировалась в некой гостинице под именем любовницы своего мужа…
  Дальше — тайна, к которой подключали даже Артура Конан-Дойля. Через несколько лет после смерти писательницы вышел фильм «Агата», где величайшие звезды мирового кинематографа сыграли реконструкцию предполагаемых событий. При жизни Кристи вряд ли это было бы возможно.

Сама она не умела писать о любви и страсти. Едва можно найти несколько фраз об этом и в ее книге о себе.
Дэвид Суше, лучший, на мой взгляд, Эркюль Пуаро, в документальном фильме The.Mystery.of.Agatha.Christie
В гостях у внука Агаты Кристи Мэтью Причарда в поместье, где писательница проводила летние месяцы все последние годы жизни.
Фото 1899 года. Внук говорит, что на руках у "голодной до знаний" Агаты собака по имени Джордж Вашингтон.

Мэтью показывает тетрадь со стихами Агаты, которые она написала в 10 лет.

Они вместе смотрят киноленты из семейного архива. Дочь Агаты Розалинда
И сама писательница на пляже. Скрин с домашнего видео.
Здесь Метью цитирует бабушку. Она советовала - чтобы больше узнать о человеке, который сочиняет детективы, нужно читать то, что он сам пишет о себе. Я всегда руководствуюсь этим советом. И читаю мемуары, письма, дневники, автобиографии своих визави. Часто это не менее увлекательное занятие, чем чтение их художественных вымыслов.
                             ЛЮБОВЬ К ЖИЗНИ

 «Я поняла — думаю, все женщины рано или поздно это понимают, — что причинить боль по-настоящему может только муж. Потому что нет никого ближе; ни от кого ваше повседневное душевное состояние не зависит так, как от него. И я решила: больше никогда и никому не сдамся на милость».
    Сдалась. Вышла замуж за археолога на 15 лет ее моложе, милого друга, о любви которого и не подозревала долгие годы.
    Придумала мисс Марпл, похожую на собственную бабушку. Хотя указывала, что это не есть ее портрет: «Она гораздо суетливей, к тому же она —  старая дева. Но одна черта их роднит — сколь ни была бы жизнерадостна моя Бабушка, ото всех и от всего она ждала худшего и с пугающим постоянством оказывалась права.
    — Буду удивлена, если то-то и то-то не случится, — говорила, бывало, Бабушка, с мрачным видом покачивая головой. И хоть у нее не было никаких оснований для подобных умозаключений, происходило именно то-то и то-то».
    Со вторым мужем Максом она снова проехала полмира, включая Советскую Россию. (И это отдельное комическое приключение).
В 50 она призналась сама себе, что переживает вторую молодость. Научилась наслаждаться многими вещами с большим восторгом. Раньше все силы уходили на личную жизнь, теперь спокойно можно наслаждаться художественными выставками, концертами, оперой…

    Да, постоянно что-нибудь болит. То прострел в пояснице, то ревматизм шейных позвонков, то артрит в коленках. Но именно с эти годы, пишет Кристи, острее, чем когда бы то ни было в молодости, испытываешь признательность за дар жизни.
    В 75 лет она думает: «Теперь я живу в долг, жду в прихожей вызова, который неминуемо последует, после чего я перейду в иной мир, чем бы он ни оказался. К счастью, об этом человеку уже заботиться не надо. Я готова к встрече со смертью. Я была исключительно счастлива в этой жизни».
    Она представляет себя в 93 года человеком, который стал обузой для окружающих и со своим вечным неподражаемым юмором напишет: «А когда наконец схвачу бронхит, все вокруг станут шептать: "Бедняжка, но нельзя не признать, что это для всех будет избавлением..."

Особенно прекрасным мне показался конец ее автобиографии. Но не жизни. Агата Кристи проживет еще почти десять лет, в полную силу наслаждаясь отпущенным ей в прихожей у Бога временем.
    Она напишет: «Ребенок, вставая из-за стола, говорит: «Спасибо тебе, Господи, за хороший обед».
    Что сказать мне в свои семьдесят пять? Спасибо тебе, Господи, за мою хорошую жизнь и за всю ту любовь, которая была мне дарована».



«Я люблю жизнь. И никакое отчаяние, адские муки и несчастья никогда не заставят меня забыть, что просто жить — это великое благо».