Блог Ефимовой
Политика Уроки журналистики Лица оппозиции Громкие имена Украина, Крым, Донбасс Литература

АЛЕКСИЕВИЧ У ГОРДОНА: СКРОМНОСТЬ И ВЕЛИЧИЕ БЕЗ ПРЕДУБЕЖДЕНИЯ. У ОБОИХ

Два гения говорят о посредственностях.
Дмитрий Гордон, которого один политолог для краткости называет изделием номер два, спрашивает у Светланы Алексиевич – что она думает о Путине.
— Сегодня во всем мире очень много говорят о скромном некогда парне из Санкт-Петербурга – о Владимире Путине. Удивительно, да, как скромный парень… История знает такие примеры. Сталин был не видный, не выдающийся человек… Что вы думаете о Путине?

Алексиевич:
— Ну, вот время выбрасывает таких посредственностей. Каждое время каких-то своих героев находит. Нечего демонизировать Путина. Дело не в Путине. Речь идет о коллективном Путине.
Гордон:
— Внутри каждого.
Алексиевич:
— Он аккумулировал как бы желания вот этих миллионов русских людей. Несогласия их с унижением с бедностью…
Гордон (уточняет):
— Их стремления к империи.
Алексиевич (соглашается):
— Да. Они почему-то не думают, что не Запад в этом виноват и не Америка, которых они винят. Кто бы мог на своем горбу такую огромную страну тащить? Империя, видно, так быстро не вытравливается из сознания.
Гордон:
— Что такое, на ваш взгляд, так широко разрекламированный Путиным Русский мир?
Алексиевич:
— Это просто какая-то такая идея, которая… О ней уже, по-моему, начинают все забывать. То была попытка найти… Как вам сказать? То говорили – национальная идея, теперь о Русском мире…
Гордон:
— А жить всё хуже и хуже.

Алексиевич:
— Нет. Дело даже иначе (выражение — не моя находка, здесь и дальше — изыски нобелевской лауреатки). А тихонько в это время под эти разговоры, тихонько разграбливается эта огромная страна. Это, вы знаете — чем больше говорят о патриотизме, тем больше, я думаю (со смешком) происходит.
Гордон:
— Что делать с этой жуткой русской пропагандой, которая просто изощренная. Красивая с одной стороны, потому что делается грамотно. Есть противоядие, на ваш взгляд, от нее?
Алексиевич:
— Я не могу это слушать, но когда я это включаю иногда, я думаю, что они извлекли опыт из 90-х годов. Вот это надо было делать Ельцину и его команде. Объяснять народу, что происходит. А это не делал никто, думая, что, вот, свобода и демократия делаются из ничего…
Гордон (продолжает её мысль):
— Сами поймут.
Алексиевич:
— Что из нашего бегания по улицам и восклицания о свободе родится свобода. (Скорбно). Это не произошло. (И вдруг – не без зависти). Но вот они себе обеспечили сопровождение пропагандистское. Они опыт извлекли. (Неожиданно, тряхнув головой). Но я думаю, что это – преступление.
Гордон:
— Хотя вы не Глоба, вы многое знаете, понимаете и видите. Что будет с Россией в ближайшее время, на ваш взгляд?
Алексиевич:
— Не знаю, не знаю… Никто не знает, шо варится в русском котле. Я думаю, всё может быть. Из-за плеч Путина могут еще пострашнее фигуры выглянуть.
*********
Тут Гордон вдруг решил уточнить (за полтора часа он сделает это не раз, зная, что писательница бродит по Европе, как призрак коммунизма или не знаю чего), где ее Родина.
Алексиевич:
— Бродский говорил – Родина это язык. Я думаю, моя Родина – это мысль.
Гордон:
— Вы любите Родину?
Первое же восклицание писательницы. С недоумением:
— Какую?
В газете с экзотическим теперь названием (характеристика Гордона) «Маяк коммунизма» и года не проработала. Поэтому ей сложно объяснить, что она там делала. Ездила по колхозам. Что помнит? Как тяжело работали люди, особенно женщины.
— Они руками рвали этот лен. Вот это главное впечатление, наверное. (С глубоким вздохом). Как тяжело живет наш народ.
Гордон:
— Жизнь – страдание сплошное, правда?
Алексиевич:
— Да, можно сказать, что мы – цивилизация страдания. Это главный продукт, который мы производим. Единственный только вопрос, на который я не имею ответа – почему наши страдания не конвертируются в свободу. Почему? Неизвестно.
Страдание за народ.
*******
В отличие от нобелевской лауреатки я ездила по колхозам не после окончания журфака, а до и во время учебы – времени и семейных возможностей на дневное мажорство не хватило.
И справляться с непростым житейским графиком (усталость, вечный недосып, сессия как как угроза собрать все хвосты мира) помогал один из эпизод, который спустя десятилетия не выходит у меня из головы.
А память наша выборочна. Хранит далеко не всё. Думаю, не случайно.
Отправили меня морозной зимой в Ступинский район сделать очерк о молодой доярке – с кадрами в сельском хозяйстве был полный мрак, и мы гонялись за каждым интересным персонажем, который выглядел тогда абсолютным героем.
Не помню, что случилось с транспортом, кажется, с центральной усадьбы некому было меня подбросить в отделение. И я в метель чуть не по пояс в снегу еле добрела до фермы, потому что было время дойки, и девушки не оказалось дома. Увидев мое несчастное лицо, она усадила меня на лавочку рядом со старушкой, которая тут же взялась помочь мне вытряхнуть снег из сапог. И я увидела ее руки – у тех, кто годами доил коров вручную, они в трещинах и узелках, суставы поражены артритом и пальцы едва шевелятся.
Ноги у меня устали. Но не язык. Конечно, я спросила, что она делает на ферме. Дойти сюда невозможно в такую погоду – даже мне, здоровой молодухе.
И она сказала, улыбаясь, что она ходит всё время, каждый день, на каждую дойку, начиная с ранней, утренней зорьки.
— Не могу я без своих коровушек. Всю жизнь с ними. Как же не прийти?
Ее загадочная улыбка «Эх, молодежь, вам не понять…» идет со мной с тех пор по жизни.
***********
Гордон:
— В Нобелевской лекции, я цитирую, вы сказали: «Я жила в стране, где с детства учили умирать. Говорили, что человек существует, чтобы пожертвовать собой». Дальше в разных интервью вы говорили, что вся жизнь в СССР и в России это история человеческого страдания: «Наша история – море крови и братская могила».
Алексиевич скорбно кивает головой.
*********
Несколько раньше она рассказывала о том, как хорошо ей живется в Италии. Ее, конечно, тянет домой, но она не хочет становится заложником баррикадной культуры.
— Встречаемся мы, писатели… А тогда была борьба с оппозицией, столкновения демонстрантов было. И писатель, инженер человеческих душ, с таким восторгом говорит: «Вот наши хлопцы дали этим милициянтам. У них кровь текла!»
Реакция Гордона на кровь милициянтов.

Но дальше Алексиевич вспомнила, как навещала подругу в больнице и случайно увидела, как в одной палате плакали «мать милиционера и мать оппозиционера, две деревенские бабы».
— Это было ужасно. Без крови у нас как-то ничего не получается. Но я не люблю кровь. Я не хочу крови. (…) И я решила уехать за границу, ну, чтоб вернуть себе нормальное зрение. Я не хотела сидеть на баррикаде, с баррикады видна только мишень.

— А писателю нужен цветной мир.А я не хотела быть Демьяном Бедным. Или Маяковским времен РАППа. Для меня все-таки мир … это такое сложное создание. Я уехала. И, действительно… Особенно Италия… Они как бы расширили мой зрачок. Я увидела нормальное понимание каких-то вещей. Я увидела, что можно жить иначе.

— Не обязательно – красные, белые…
— Да просто жить! – радостно поддакнул Гордон.
********
Вам ли не знать прописные истины про то, что везде хорошо, где нас нет, а если мы куда-то приезжаем, то неизбывная радость от нашего прибытия часто измеряется толщиной наших кошельков. Италия в этом смысле не исключение.
Надеюсь, писательница, которая предпочитает сложные цветные миры, и не любит деления на белых и красных, знает, что Данте Алигьери был белым гвельфом, выступал за независимость Флоренции, против власти Папы Римского – за что был приговорен черными гвельфами к смертной казни. Он бежал из города, зная, что в постановлении написано – если вернется, то пусть его «жгут огнем, пока не умрет».
Ладно, то дела минувших веков. Но недавно с удивлением прочла, что вопрос о реабилитации создателя литературного итальянского языка (Данте их всё, как у нас Пушкин) в родном городе поставили лишь в 2008 году. И то за положительное решение проголосовали не все! Часть местных чиновников возразила: «Если бы его казнили, мы что — просили бы о его воскрешении?» Граф, потомок великого Алигьери, говорят, с трудом сдержав слезы, сказал: «Это было что угодно, только не коллективное покаяние и символическое окончание ссылки» и отказался прийти на символическую церемонию реабилитации.
А вы еще удивляетесь, что Равенна отказывается отдать прах Данте этим людям.
Также я надеюсь, что инженерша человеческих душ знает, что на картине «Снятие с креста» Рафаэль изобразил прекрасного юношу Грифонетто Бальони – по просьбе его матери, в то время как красавчик был предателем и убийцей, участником кровавой резни в Перудже. (Что поделать – художник же не счет госбюджетных денег жил).

В самом центре — решительный красавец, что держит ноги Спасителя, и есть этот самый Грифонетто, которого потом убили мстители. Мать сначала прокляла, потом простила. И заказала Рафаэлю картину для алтаря капеллы семьи Бальони. Слева она сама, справа — вдова Грифонетто.
Гибель Ромео и Джульетты – легкая романтическая драма на фоне реальной истории двух богатейших семей, дравшихся за власть в одном маленьком городе. Обе отлично гуляли на свадьбе две недели, потом часть гостей постучала в двери молодоженов, те открыли… Жениха порезали на куски и обнаженного выкинули на мостовую, туда же полетела и невеста. Более всего меня поразило, что в ходе смертоубийства знатный юноша, разрезав грудь, вцепился зубами в еще трепещущее сердце другого (из мемуаров современника событий). Тем временем на улицах и в домах гости одной фамилии убивали тех, кто носил иное имя. Все мостовые Перуджи были залиты кровью.
Дело житейское. Так повсеместно шла борьба за власть в городах-государствах, которые стали одной страной лишь ближе к концу XIX века.
Если вспомнить времена Муссолини, тоже многим мало не покажется. Я уж не говорю о том, что на севере лучше молчать про южан и наоборот. В Милане не советую хвалить Пизанскую башню, а в Пизе не вздумайте сказать, что вам понравилась флорентийская колокольня Джотто. Хорошо отзывайтесь только о местных достопримечательностях. И будет вам счастье.
*******
Однако отвлеклась я от Гордона. Грешна – люблю путешествовать по Италии. Но жить – никогда. Если уж счастливая русская жена Тонино Гуэрры рассказывала, что первые годы замужества периодически часами рыдала на кухне, а супруг ей кричал: «Баста Достоевский!»…
Но Светлану Алексиевич простым аршином не измерить, поэтому возвращаюсь к ее игре словами о нашем море крови и братской могиле.
Гордон (с жалостью):
— Почему такой безмолвный, рабский народ – русский, белорусский? Украинский во многом тоже…
Алексиевич (опять своим витиеватым слогом, присущим нынешним нобелевским лауреатам):
— Нельзя это так сказать, что это такое… Это история. Это опыт. Понимаете, это наслоение вот генетическое, какое хотите, вот этого страдания. Из поколения в поколение. Это ж не только началось во время советское…
Гордон:
— Конечно.

Алексиевич:
— Это же и в царское времена. И всё. Это история. (Качает головой). Народ это его история.
Гордон (настойчиво):
— Мы – рабы? Скажите.
Алексиевич:
— Ну, у вас вопросы такие. Вы – раб?
Гордон, задумавшись:
— Думаю, нет. Боюсь ошибиться.
Смеются.

Остальные перлы — сами-сами. Если здоровья хватит на полтора часа. Гении же!
Не такие посредственности, как мы.

Ваши первые комментарии: