Блог Ефимовой
Культура Судьба Россия - Родина моя Семья и дети Искусство

ЧУВСТВО РОДИНЫ

Вы обратили внимание, как интересно выстроены короткие монологи женщин – участниц войны в самом конце сериала «Неопалимая купина»?
А было на что обратить внимание.
Санинструктор Мария Михайловна Рохлина, которую авторы ставят первой после финала художественного фильма, вдруг вспоминает, что немцы, убегая из Праги, оставили заслон из власовцев. И те сражались так – тут она запнулась, подбирая слово, но так и не нашла, потому что ни «яростно», ни ожесточенно» к своим бывшим соотечественникам, предавшим Родину, применить не смогла...


— Для нас 9 мая война не закончилась. Когда мы прибыли в Прагу, там были еще бои. И там были с нашими вла… Вернее, с «нашими» — не хочу! — Мария остановилась, качнула головой и очень решительно подчеркнула. — С власовцами. Мы выбивали власовцев. Им деваться было некуда. Немцы уже драпанули, ушли к американцам. А оставили там заслон – армию Власова в Праге. Они сражались. И довольно… – вот здесь она не нашла то самое слово. — Еще несколько дней сражались. Почему и встретились мы с американцами за Прагой – есть такой городок небольшой Рокицаны. И Добрув. Вот в этих двух городах мы встретились. Я была там после войны. Там есть памятный знак. Написано по-английски, по-чешски и по-русски – у меня есть фотография этого знака, что здесь встретились 19 мая советские и американские войска.
Еще раз, господа чехи, вам реальная участница событий сообщает. Протрите глаза, сходите к памятнику и подумайте, какой грех берете на душу, рассказывая мифы и легенды о том, что вас освобождали предатели своей Родины, а не советские войска.
Вас, рискуя жизнью, спасала от фашистов Мария Рохлина.
А следом за ней авторы дают слово Валентине Лихачевой. Но она не говорит о ни власовцах, ни о Праге.

— Вот Родина. Она одна. Настолько это было… Я сейчас, когда с ребятами разговариваю — у них нет этого. Наверное, такое поколение было. Я даже не представляю, что вот — другая Родина. И когда взрослые мы летали в Чехословакию (муж у меня там работал), то летишь оттуда — просто… Ты на землю родную прилетел! Вот это осталось, наверное, до конца жизни.
Теперь я вас, наверное, немного удивлю. Вспомню человека из страны, уже не помню сколько лет живущей под санкциями. На выставку в Москву он привез сыры, сделанные по французским рецептам. Уже потом в зарубежных источниках я найду биографию доктора Солеймани (о нем потом отдельно расскажу), сына простого учителя, политика, бизнесмена, немало помотавшегося по миру из-за трагической судьбы своей Родины — Ирана, который сами жители предпочитают называть Персией. В момент нашей встречи я еще не знала, что маленький пожилой человек, стоящий передо мной, значится во всех энциклопедиях одним из десяти самых влиятельных людей в мире исламской экономики. Я терзала его вопросом, почему он — патриот своей Отчизны — делает сыры по рецептам страны, которая считает его своим врагом.
Доктор Солеймани вздохнул, пообещал подарить мне свою книгу и сказал, чтоб я запомнила на всю жизнь. Три раза в день — утром, днем и вечером — разными на вкус бывают вино, сыры и женщины. Это первое.
А второе — никогда пармезан, произведенный в России или Иране, не будет таким, какой он получается в Италии, также, как камамбер, сделанный не во Франции. Потому что коровы, козы и овцы из молока которых делают эти сыры, едят разнотравье с лугов и полей свой Родины.
Поэтому все сыры, как бы их не назвали, всегда будут пахнут Родиной. Для итальянцев — Италией. Для иранцев — Ираном. Для нас — Россией.
Я поняла, почему в Нью-Йорке борщ, который я варила из всех ингредиентов по нашему рецепту, никогда и близко не напоминал тот, что мы едим дома.
Я вспомнила, как ошибались интерпретаторы слов Данте Алигьери, рассказывая, что хлеб в Равенне, куда его изгнали флорентийцы, казался ему солёным. Они пишут — хлеб поэт полил своими слезами. А это совсем не так! В Италии, которая совсем не однородная беспроблемная страна, как кажется нашим светлоликим, до слез, истерики и боли каждый житель любит поле и город, в котором живет. Пиза, которая была ближе к морю, держала рынок соли, воевала с Флоренцией и превратила эту соль в дорогую валюту. И флорентийцы стали добавлять вместо нее в тесто свое разнотравье.
Они не солят хлеб. И у него по-прежнему разный вкус в разных уголках страны. Убедитесь, когда доедете.
Чувство Родины нельзя описать. Оно, как аромат пирогов, испеченных матерью, которые ты никогда не перепутаешь с другими. Оно — картинка в твоем букваре из песни «С чего начинается Родина». Недавно, напоминая белорусам про БЧБ — флаг, с которым ходила по улицам оппозиция (перенесу сюда текст с Дзена, поскольку он важен для вопроса о власовцах, снова поднимающих головы), просто напечатала слова другой забытой песни — про журавленка. В нем, по-моему, о Родине сказано всё. И для меня остается удивительным то, что те, кто притворяются в моей стране самыми умными и тонкокожими, не чувствуют этого и не понимают.

Ушло тепло с полей, и стаю журавлей
Ведёт вожак в заморский край зелёный.
Летит печально клин, и весел лишь один,
Один какой-то журавлёнок несмышлёный.
Он рвётся в облака, торопит вожака.
Но говорит вожак ему сурово:
«Хоть та земля теплей, а родина милей,
Милей запомни, журавлёнок, это слово.
Запомни шум берёз и тот крутой откос,
Где мать тебя увидела летящим;
Запомни навсегда, иначе никогда,
Дружок, не станешь журавлём ты настоящим».
У нас лежат снега, у нас гудит пурга,
И голосов совсем не слышно птичьих.
А где-то там, вдали, курлычут журавли,
Они о Родине заснеженной курлычут.

Р S. Переношу первые комментарии с изначального сайта. Живем теперь здесь.